«Белые списки», блокировки и вечный VPN: как российские айтишники выживают в условиях ужесточения интернет‑цензуры

В середине 2020‑х Россия подошла к жесткому ужесточению интернет‑политики уже с очень развитым цифровым рынком. Крупные IT‑компании формально почти не пострадали от войны и санкций, но тысячи квалифицированных специалистов уволились и уехали. Те, кто остался, столкнулись с поэтапными блокировками десятков сервисов — от соцсетей до игровых площадок — и периодическими отключениями связи в приграничных регионах. В 2026 году давление усилилось: началось тестирование «белых списков», были заблокированы телеграм и множество VPN‑сервисов, в том числе тех, которыми пользовались российские программисты. Несколько работников айти‑отрасли из московских и международных компаний рассказывают, как они живут и работают в новых условиях.

В тексте встречается ненормативная лексика. Имена героев изменены из соображений безопасности.

По словам Полины, внутри компании многие годы по привычке общались в телеграме — формальных запретов на использование мессенджера для рабочих переписок не было. Формально все должно происходить по электронной почте, но она неудобна: нельзя увидеть, прочитано ли сообщение, ответы приходят медленно, иногда возникают проблемы с вложениями.

Когда с телеграмом начались серьёзные проблемы, команда в спешке попыталась перейти на другие инструменты. Корпоративный мессенджер и сервис видеозвонков в компании есть давно, но распоряжения «сидеть только там» так и не появилось. Более того, сотрудникам запретили обмениваться через этот мессенджер ссылками на рабочие пространства и документы: его признали недостаточно защищённым, без возможности гарантировать тайну связи и безопасность данных. «Это сюр какой‑то», — говорит Полина.

По её словам, корпоративный мессенджер работает «хреново». Сообщения могут идти с большим лагом, функциональность урезана — нет привычных каналов по образцу телеграма, не отображается факт прочтения. Приложение лагает, на телефоне клавиатура закрывает половину чата, и последние сообщения просто не видно.

В итоге сотрудники общаются «кто во что горазд». Старшее поколение уходит в Outlook, большинство цепляется за телеграм. Полина тоже остаётся там, но вынуждена постоянно переключаться между VPN‑сервисами. Корпоративный VPN не даёт доступа к телеграму, поэтому, чтобы написать коллегам, ей приходится использовать личный — зарубежный.

О том, чтобы компания как‑то помогала обходить блокировки, она не слышала: «Скорее, тренд на максимальный отказ от запрещённых ресурсов». Коллеги реагируют иронично, воспринимая новые барьеры как очередной «прикол». Для Полины это тяжело: «Складывается впечатление, что я одна нахожусь в этом пиздеце и одна понимаю, насколько сильно закрутили гайки».

По её словам, блокировки осложняют всё — от рабочих задач до связи с близкими: «Чувствуешь, будто над тобой повисла серая туча, и ты уже не можешь поднять голову». Она боится, что в какой‑то момент просто смирится с новой реальностью, хотя очень не хочет этого.

Про возможный запрет доступа для пользователей с VPN и попытку отследить, кто каким сервисом пользуется, Полина знает лишь поверхностно — новости она читает всё менее внимательно: слишком тяжело эмоционально. «Приходит осознание, что приватности больше нет, и ты ничего не можешь с этим сделать», — говорит она. Единственная надежда — на «подпольную лигу свободного интернета», которая придумает новые способы скрывать трафик так же, как когда‑то в нашу жизнь неожиданно вошли VPN‑сервисы.

Валентин вспоминает, что до пандемии российский интернет стремительно развивался: множество зарубежных вендоров, дешёвый безлимитный мобильный интернет, высокие скорости не только в столице, но и в регионах. Сейчас, по его оценке, картина стала «гораздо печальнее».

По его словам, заметна деградация сетей: оборудование устаревает и меняется несвоевременно, развивать новые сети и расширять покрытие проводного интернета всё сложнее. Ситуация особенно обострилась на фоне отключений связи из‑за угрозы беспилотных атак: мобильную связь глушат, а альтернативы в этот момент нет. Люди массово стараются подключить проводной интернет, провайдеры завалены заявками, сроки подключения растут. «Я сам уже полгода не могу провести интернет на даче», — говорит он.

Ограничения сильно бьют по удалёнке. В пандемию бизнес увидел её выгоды, но из‑за отключений интернет‑связи сотрудников снова тянут в офисы, растут расходы на площади.

Компания Валентина небольшая и использует только собственную инфраструктуру — своих серверов и вычислительных мощностей хватает. Это, по его мнению, частично защищает от последствий новых блокировок.

Он убеждён, что «заблокировать VPN в принципе» невозможно: «VPN — это не конкретный сервис, а технология. Полностью её запретить — всё равно что вернуться от автомобилей к гужевому транспорту». Через VPN работают банковские системы, связаны банкоматы и платёжные терминалы: «Если закрыть все VPN‑протоколы, страна просто встанет».

По его прогнозу, будут продолжаться точечные блокировки отдельных сервисов, но не тотальное отключение всего. При этом компания рассчитывает попасть в число организаций, ресурсы которых включат в «белые списки» — это позволит сотрудникам, подключившись к корпоративной инфраструктуре, выходить ко всем необходимым для работы сервисам, включая зарубежные.

Саму идею «белых списков» Валентин называет «логичным направлением» для создания защищённых сетей, но критикует непрозрачность правил их формирования. Ограниченное число компаний уже получило привилегированный доступ, что, по его мнению, формирует нездоровую конкуренцию: «Нужен понятный и по возможности некоррупционный механизм, чтобы в эти списки попадали на равных условиях».

К ужесточению он относится прагматично: «Для любой проблемы можно найти решение. Введут более жёсткие ограничения — будем искать новые способы их обходить». Некоторые ограничения, связанные с безопасностью и борьбой с экстремистским контентом, он считает оправданными. Но блокировки ютьюба, инстаграма или телеграма воспринимает как проявление слабости: «Лучше было бы конкурировать за внимание аудитории, а не просто вырубать площадки».

Инициативы по блокировке приложений на устройствах с включенным VPN он оценивает резко негативно: среди прочего, это удар по легальному корпоративному доступу к внутренним ресурсам. «Как различить „хороший“ VPN и „плохой“? Прежде чем рубить всё подряд, бизнесу нужно хотя бы дать перечень одобренных решений», — говорит он, подчёркивая, что попытка вводить запреты без подготовленной замены делает реакцию общества гораздо болезненней.

Для Данила происходящее не стало сюрпризом: он считает тренд на «суверенные интернеты» общемировым и вспоминает Китай как первый крупный пример. Желание властей иметь максимальный контроль над сетью внутри страны он считает понятным, но болезненным для пользователей.

«Напрягает то, что блокируют сервисы, к которым мы привыкли, а замены реализованы плохо», — говорит он. Если российские аналоги когда‑нибудь действительно смогут полностью заменить привычные зарубежные платформы, это частично сгладит проблему, но пока такой уверенности нет. При этом он подчёркивает, что в России огромное количество талантливых программистов, и вопрос — скорее в политической воле.

На рабочие процессы в его компании последние блокировки практически не повлияли: телеграм там давно не используется, а корпоративный мессенджер по функциональности приближен к западным аналогам. «Мы стараемся использовать всё своё, так что нам, разработчикам, честно говоря, всё равно, работает телеграм или нет», — говорит Данил.

Доступ к некоторым западным нейросетям сотрудники получают через корпоративные прокси, но многие современные инструменты — вроде новых ИИ‑агентов для написания кода — недоступны: служба безопасности опасается утечки исходников. Взамен компания активно развивает собственные языковые модели, и разработчики пользуются ими без особых претензий.

Как частному пользователю Данилу неудобно, что приходится постоянно включать и выключать VPN. У него нет российского гражданства, поэтому он говорит, что воспринимает происходящее скорее как бытовой дискомфорт, чем как личную политическую травму. Сильнее всего его задевает затруднённая связь с родными в других странах: звонки и видеосвязь превращаются в квест с перебором приложений и настроек.

Он не исключает перехода на новые российские мессенджеры, если ими начнут пользоваться близкие, но многие опасаются слежки. Сам Данил считает, что в той или иной степени «шпионят» почти все приложения, а его как мигранта и так круглосуточно отслеживает система контроля за местом проживания — на этом фоне дополнительный доступ к данным через очередной мессенджер кажется ему менее критичным.

Несмотря на нарастающее раздражение, он не уверен, что ограничения интернета станут для него личным поводом для отъезда: «Основные сервисы для работы вряд ли тронут, остальное — это мемы и рилсы. Странно уезжать из страны только из‑за этого». Пока работают инфраструктурные сервисы — доставка, такси, банковские приложения — он не видит для себя решающего мотива к переезду.

В банке, где работает Кирилл, большую часть внешних сервисов за последние годы перевели на внутренние корпоративные продукты или оставшиеся доступными аналоги. После 2022 года цель была одна — максимально снизить зависимость от зарубежных подрядчиков. Многие сервисы для аналитики, сбора метрик и внутренней коммуникации теперь свои. Но полностью уйти от монополий вроде Apple невозможно — под их требования приходится подстраиваться.

По его словам, блокировки общедоступных VPN почти не задевают рабочую инфраструктуру: используются собственные протоколы, и пока не было случаев, когда сотрудники массово не могли подключиться к корпоративному доступу.

Гораздо ощутимее банкиру запомнился тест «белых списков» в Москве: «Раньше ты был доступен откуда угодно, а потом можешь просто выехать из дома и остаться без связи». Несмотря на это, формально компания ведёт себя так, будто ничего не меняется, — новых инструкций на случай масштабных сбоев он не видел, принудительного вывода сотрудников с удалёнки тоже не было.

От телеграма банк отказался ещё в 2022‑м: всю общение в мессенджере за один день перенесли в корпоративный чат. Руководство честно предупредило, что инструмент «совершенно не готов» к нагрузке, и попросило полгода подождать. Часть проблем затем исправили, но до уровня привычного сервиса он так и не дотягивает, признаёт Кирилл.

Некоторые коллеги, опасаясь слежки, покупают дешёвые Android‑смартфоны специально под корпоративные приложения. Кирилл считает такие страхи во многом конспирологией: «У меня все рабочие приложения стоят на основном телефоне, никаких проблем». Особенно скептично он относится к идее тотального контроля над устройствами на iOS: по его словам, экосистема Apple слишком закрыта, чтобы разработчики могли выполнять прописанные в методичках требования по выявлению VPN.

Официальные рекомендации предполагают многоступенчатую проверку: от анализа IP‑адресов до попытки отслеживать использование VPN локально на устройстве. Но на практике, объясняет Кирилл, доступ разработчика к системной информации ограничен, и подобные проверки выглядят почти невыполнимыми, если речь не идёт о взломанных устройствах.

Он называет идею блокировать приложения только за сам факт включённого VPN «полным бредом» — в частности, из‑за огромного числа клиентов, живущих за границей. «Как понять, человек действительно в Турции или просто сидит с VPN?», — задаётся он вопросом. Дополнительную сложность создаёт то, что многие сервисы предлагают режим раздельного туннелирования, когда часть приложений работает без VPN.

Кирилл не верит, что борьба с VPN по текущим схемам будет успешной на сто процентов: «Это очень тяжело и дорого». По его словам, уже сейчас технические средства блокировок периодически дают сбои, и пользователи внезапно видят, что те или иные популярные зарубежные сервисы снова открываются без обходных путей. На этом фоне перспектива более широкого внедрения «белых списков» выглядит для него гораздо реальнее и опаснее: разрешить ограниченный набор ресурсов технически значительно проще, чем поддерживать постоянно расширяющуюся систему блокировок.

Он надеется, что часть сильных инженеров, способных построить по‑настоящему эффективную инфраструктуру тотального контроля, либо уехали, либо по соображениям совести не готовы участвовать в подобных проектах — хотя сам признаёт, что это может быть самоуспокоением.

Олег болезненно переживает постепенную гибель свободного интернета — как через решения крупных IT‑корпораций, так и через всё более жёсткую государственную политику. Его особенно пугает то, что у российских регуляторов растёт компетентность, а их пример могут перенять и другие страны.

Работая на иностранную компанию из России, он уже столкнулся с прямыми техническими последствиями: рабочий VPN построен на протоколе, который оказался заблокирован. Подключиться к нему напрямую нельзя, а запускать один VPN внутри другого приложения тоже не получается, поэтому ему пришлось организовать «двойной туннель» через домашний роутер. «Сначала я купил новый роутер, поставил на него VPN, а уже через него подключаюсь к рабочему», — объясняет он. Если же «белые списки» будут внедрены в полном объёме, этот обходной путь может перестать работать, и Олег фактически потеряет возможность выполнять свою работу из России.

Он крайне критично оценивает поведение российского «бигтеха». По его словам, многие крупные компании быстро встроились в новую систему и утратили репутацию защитников свободного интернета. При этом с технической точки зрения многие из них по‑прежнему сильные игроки, предлагающие сложные и интересные задачи, но идеологически работать в таких структурах он не готов.

Крупные телеком‑операторы он описывает как рынок, где все ключевые «рубильники» сосредоточены в руках нескольких игроков, которыми легко управлять. Поэтому он принципиально не рассматривает для себя работу в российских телеком‑ и банковских гигантах: «Не хочу иметь с ними никаких дел».

Олег вспоминает, как с российского рынка окончательно ушли успешные международные игроки, чьими продуктами гордился местный IT‑сообщество. Для него это было ожидаемо, но всё равно очень грустно.

Больше всего его тревожит растущая техническая мощь регулятора: провайдеров обязывают устанавливать специальное оборудование, расходы на которое фактически перекладываются на пользователей. «Получается, мы доплачиваем за возможность, чтобы за нами следили», — говорит он, вспоминая, как после введения новых требований заметно выросла стоимость доступа в сеть.

Теперь, по его словам, у властей появляются средства, которые в любой момент позволяют одним нажатием включать «белые списки». Сейчас ещё существуют технические хаки, позволяющие это обходить, но принципиальных ограничений для дальнейших блокировок он не видит. Дополнительно пугают инициативы по отдельной тарификации международного трафика.

Олег советует пользователям поднимать собственные VPN‑сервера — по его словам, это несложно и относительно недорого, а некоторые протоколы пока плохо отслеживаются. Он считает важным помогать друзьям и близким сохранять доступ к свободному интернету, потому что цель регулятора — сделать такой доступ привилегией меньшинства, а не нормой для большинства.

По его оценке, с технической точки зрения он может чувствовать себя относительно спокойно и всегда найдёт обходной путь, но в этом нет особой победы: «Сила свободного обмена информацией — в том, что к нему имеет доступ большинство. Когда он остаётся только у небольшого круга людей, битва уже проиграна».

Истории Полины, Валентина, Данила, Кирилла и Олега показывают одну и ту же тенденцию с разных сторон. Для кого‑то новые ограничения превращают каждое рабочее утро в борьбу с мессенджерами и VPN. Для кого‑то — это деградация сетей, вынужденный отказ от удалёнки и дополнительные расходы бизнеса. Кто‑то ощущает в первую очередь бытовой дискомфорт и затруднённую связь с родными в других странах. А кто‑то видит в происходящем главное: постепенное превращение интернета из пространства свободного обмена информацией в контролируемую, фрагментированную и всё менее доступную среду.

Общим для всех остаётся одно: чем теснее интернет связан с работой и повседневной жизнью, тем болезненнее воспринимается каждый новый виток контроля — и тем сильнее ощущение, что страна движется от глобальной сети к изолированному цифровому «контурy», где свободный доступ к информации становится роскошью, а не нормой.