«Интернет — это уже базовая потребность». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

Сильнее всего усиление интернет‑ограничений в России ощущают подростки. Для них сеть — не дополнительное развлечение, а базовая инфраструктура: здесь учеба, общение, работа с информацией и отдых. Подростки из разных городов страны рассказывают, как постоянные блокировки, «белые списки» и отключения мобильного интернета влияют на их повседневность и планы на будущее.

За последний год ощущение блокировок стало гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы закроют дальше. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не имеет такого значения, как для молодежи. Вводя ограничения, они только теряют доверие.

Когда объявляют воздушную тревогу, мобильный интернет на улице перестает работать — не связаться ни с кем. Я пользуюсь приложением Telega, но на устройствах Apple такие аккаунты теперь помечаются как потенциально опасные. Это пугает, но я продолжаю им пользоваться, потому что оно работает на улице.

Приходится бесконечно переключать VPN: включить, чтобы открыть тикток, выключить, чтобы зайти во VK, снова включить ради ютьюба. Это постоянное «дерганье» уже выматывает. Плюс сами VPN‑сервисы регулярно блокируют, приходится постоянно искать новые варианты.

Замедление и блокировки видеоплатформ тоже сильно бьют по привычной жизни. Я выросла на ютьюбе, это был мой главный источник информации. Когда его начали замедлять, было ощущение, словно у меня отнимают часть жизни. Тем не менее я до сих пор смотрю там ролики и получаю информацию через видеоплатформы и телеграм‑каналы.

Проблемы есть и с музыкальными сервисами. Часто пропадают отдельные треки из‑за ограничений: что‑то запрещают, что‑то исчезает из каталога, и приходится искать аналоги в других приложениях. Раньше я пользовалась «Яндекс Музыкой», сейчас параллельно открываю SoundCloud или придумываю способы оплачивать Spotify.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе — особенно когда работают только сайты из «белых списков». Однажды у меня даже не открывался сайт «Решу ЕГЭ».

Меня особенно задела блокировка Roblox. Для меня это был важный способ социализации: там появились друзья, там было общение. После блокировки многим стало просто неясно, как теперь туда заходить. В итоге мы перешли на общение в телеграме, но сам Roblox у меня по‑прежнему работает плохо даже через VPN.

При этом я не чувствую, что полностью отрезана от информации. В целом нужный контент пока удается найти. Не кажется и, что медиапространство стало совсем закрытым: наоборот, сейчас в тиктоке и инстаграме стало больше контактов с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах российское информационное поле было очень замкнутым, то сейчас я все чаще вижу контент, например, из Франции или Нидерландов. Похоже, люди сознательно переключаются на зарубежные видео и блоги. Сначала было недопонимание, а сейчас больше разговоров о мире и попыток наладить диалог.

Обход блокировок для моего поколения — базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем держать связь, если заблокируют вообще всё — шли идеи вплоть до общения через Pinterest. Старшему поколению чаще проще смириться и перейти в «разрешенный» сервис, чем разбираться с обходами.

Я не думаю, что мое окружение готово выходить на акции протеста из‑за блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям — совершенно другой уровень, тут уже появляется страх за свою безопасность. Пока речь только о разговорах, опасность почти не ощущается.

В школе нас пока не заставляют переходить в «Макс», но есть опасение, что это начнется при поступлении в вуз. Однажды я уже устанавливала «Макс», только чтобы получить результаты олимпиады: указала там не свою фамилию, не дала доступ к контактам и сразу после этого удалила приложение. Если придется снова им пользоваться, постараюсь максимально ограничить личные данные. Ощущение небезопасности никуда не девается — в том числе из‑за разговоров о возможной слежке внутри мессенджера.

Надеюсь, что в будущем блокировки хотя бы частично снимут, но, если судить по текущим событиям, становится только сложнее. Говорят о новых ограничениях и о том, что VPN могут попытаться заблокировать полностью. Есть ощущение, что искать обходные пути будет все труднее. Наверное, в крайнем случае перейду на общение во VK или на обычные SMS, буду пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналисткой, поэтому стараюсь следить за событиями в мире и окружать себя разными источниками информации. Люблю познавательные форматы и верю, что даже в нынешних условиях можно реализоваться — журналистика ведь бывает не только политической.

При этом я все равно думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть ощущение привязанности к родной стране. Возможно, мысли о переезде появятся, если случится что‑то совсем серьезное, вроде глобального конфликта. Пока таких планов нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но верю в собственную способность к адаптации. И для меня важно, что сейчас у меня хотя бы появилась возможность об этом вслух сказать.

Телеграм для меня — центр жизни: там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом сказать, что нас полностью отрезали от интернета, я не могу: почти все уже освоили обходные способы — и школьники, и учителя, и родители. Это стало рутиной. Я даже думал развернуть собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока до этого не дошло.

Блокировки все равно постоянно ощущаются. Чтобы послушать музыку на SoundCloud, который недоступен напрямую, нужно сначала включить один сервер, потом другой. Затем тебе нужно зайти в банковское приложение — и приходится полностью отключать VPN, потому что оно с ним не работает. В итоге все время находишься в состоянии переключения.

С учебой тоже бывают сложности. В нашем городе интернет отключают почти каждый день, и тогда не работает электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников у нас уже давно нет, и в такие дни ты просто не можешь узнать домашнее задание. Мы дополнительно обсуждаем учебу в школьных чатах в телеграме, смотрим там расписание. Но когда телеграм работает через раз, это тоже становится проблемой. В результате можно легко получить плохую оценку просто потому, что не видел задания.

Особенно абсурдными кажутся официальные объяснения блокировок. Нам говорят, что все делается «ради борьбы с мошенниками» и «для безопасности», но потом в новостях появляются сообщения, что мошенники успешно действуют и в «разрешенных» сервисах. Непонятно, в чем тогда смысл подобных мер. Еще слышал заявления местных чиновников в духе: «вы мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет». Это очень давит.

С одной стороны, к этому постепенно привыкаешь и начинаешь относиться почти безразлично. С другой — раздражение никуда не девается: чтобы просто написать другу или зайти в игру, постоянно приходится включать VPN, прокси и искать рабочие сервера.

Особенно остро ощущаю изоляцию, когда понимаю, что нас отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса — сейчас связаться с ним стало гораздо сложнее. Это уже не просто неудобство, а чувство, что вокруг ставят невидимую границу.

Я слышал о призывах выйти на акции протеста 29 марта, но сам участвовать не собирался. Похоже, что люди испугались, и в итоге почти ничего не произошло. В моем окружении — в основном подростки до 18 лет. Они играют, сидят в дискорде, общаются, обходя блокировки, и о политике почти не думают. В атмосфере царит ощущение, что все это «не про нас».

Больших планов на будущее не строю. Заканчиваю 11‑й класс и рассчитываю поступить хотя бы куда‑то. Профессию выбрал прагматично — гидрометеорологию, потому что лучше всего знаю географию и информатику. При этом есть тревога, что из‑за льгот и квот для участников боевых действий и их родственников шансов на поступление станет меньше. После учебы, скорее всего, захочу заниматься бизнесом, а не работать строго по специальности.

О переезде раньше думал — мечтал, например, об Америке. Сейчас максимум, что рассматриваю, — Беларусь: это проще и дешевле. Но в целом я бы предпочел остаться в России: здесь родной язык, знакомая среда, проще адаптироваться. Скорее всего, серьезно задумался бы об отъезде только в том случае, если бы сам столкнулся с персональными ограничениями — вроде статуса «иноагента».

За последний год, на мой взгляд, в стране стало хуже, и тенденция идет к ужесточению. Пока не произойдет что‑то радикальное — «сверху» или «снизу», — ситуация вряд ли изменится. Люди обсуждают происходящее, недовольство есть, но до реальных действий дело почти не доходит. И я понимаю, почему: всем просто страшно.

Если представить, что однажды полностью исчезнут VPN и любые обходные решения, моя жизнь поменяется кардинально. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, вероятно, к этому тоже когда‑нибудь привыкнем.

Телеграм и другие сервисы давно стали не чем‑то дополнительным, а минимальным набором того, чем все пользуются каждый день. Очень неудобно, когда даже для входа в привычные приложения нужно постоянно что‑то включать, выключать и переключать — особенно если ты не дома.

Эмоционально все это в первую очередь раздражает, но еще и тревожит. Я много занимаюсь английским, переписываюсь с людьми из других стран, и, когда они спрашивают, как у нас устроен интернет, становится странно от мысли, что где‑то люди вообще не знают, что такое VPN и зачем включать его для каждого отдельного приложения.

За последний год стало заметно хуже. Особенно это ощущается, когда на улице отключают мобильный интернет. Иногда перестает работать не только отдельное приложение, а буквально все: выходишь из дома — и у тебя просто нет связи. Любое действие занимает больше времени: что‑то не подключается с первого раза, приходится переходить во VK или еще куда‑то, но не у всех моих знакомых там есть аккаунты. В результате, как только покидаешь дом, общение часто просто обрывается.

Все обходные инструменты — VPN, прокси и прочие решения — тоже работают нестабильно. Бывает, у тебя есть буквально одна лишняя минута, чтобы что‑то сделать, — начинаешь подключаться, а оно не работает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

При этом подключение VPN уже превратилось в автоматическое действие. Я могу включать его одной кнопкой, даже не заходя в приложение, и часто не замечаю, как это делаю. Для телеграма у меня настроены разные прокси и сервера, и теперь весь алгоритм выглядит так: сначала проверяю, какой прокси работает, если не подключается — выключаю его и запускаю VPN.

Такая «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играли в Brawl Stars, и игру отключили. На айфоне я специально настроила DNS‑сервер — и теперь, если хочется поиграть, открываю настройки, включаю этот DNS и только потом запускаю игру.

Блокировки сильно мешают учебе. На ютьюбе — огромное количество обучающих видео, а мой VPN поначалу с ним почти не работал. Я готовлюсь по обществознанию и английскому к олимпиадам, часто ставлю лекции фоном. На планшете, где я обычно все это смотрю, видео то грузится слишком долго, то не открывается совсем. В итоге вместо того, чтобы сосредоточиться на материале, постоянно думаешь только о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских видеоплатформах, вроде рутьюба, нужного мне контента почти нет.

В свободное время я смотрю блоги на ютьюбе, в том числе о поездках в другие страны. Еще люблю американский хоккей. Раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было — только записи. Сейчас появились люди, которые перехватывают эфиры и переводят их на русский, так что смотреть стало проще, хоть и с задержкой.

Молодые люди в целом лучше разбираются в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от мотивации. Людям старшего возраста иногда трудно освоить даже базовые функции смартфона, а тем более прокси и VPN. Мои родители, например, не очень хотят во всем этом разбираться: мама просит меня, и я ей ставлю VPN, настраиваю и объясняю, как пользоваться. Среди моих ровесников уже почти все умеют обходить блокировки: кто‑то умеет программировать и пишет себе собственные решения, кто‑то просто спрашивает советы у друзей. Взрослые не всегда готовы вкладываться в поиск информации — если она нужна, они чаще обращаются к детям.

Если завтра перестанет работать вообще всё, это очень сильно изменит мою жизнь. Это выглядит как страшный сон. Я даже не представляю, как буду поддерживать связь с некоторыми людьми. Допустим, с кем‑то из Казахстана еще можно что‑то придумать, но если это друзья из Англии — чем тогда общаться?

Сложно сказать, станет ли дальше обходить блокировки еще труднее. С одной стороны, власти могут перекрыть доступ к большему числу сервисов. С другой —, скорее всего, появятся новые способы обхода. Когда‑то мало кто задумывался о прокси, а потом они вдруг стали массовым решением. Главное, чтобы всегда находились люди, готовые придумывать новые пути.

Я слышала о протестах против блокировок в марте, но ни я, ни мое ближайшее окружение не готовы в подобном участвовать. Нам еще учиться и жить здесь, и многие боятся, что одно участие в акции может закрыть множество возможностей в будущем. Особенно страшно, когда видишь истории девушек примерно твоего возраста, которые после участия в протестах вынуждены уезжать и начинать жизнь с нуля в другой стране. Плюс есть семья, о которой нужно думать.

Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Мне интересно какое‑то время пожить в другой стране — я с детства учу языки и хочу понять, как это — жить в другой культурной среде.

Хотелось бы, чтобы в России постепенно решилась проблема с интернетом и вообще изменилась общая ситуация. Люди не могут хорошо относиться к войне, особенно когда на нее уходят их близкие — братья, отцы.

То, что происходит с интернетом, выглядит очень странно. Формально нам говорят про какие‑то «внешние поводы», но по тому, какие именно ресурсы блокируют, видно: все это нужно, чтобы люди меньше могли обсуждать проблемы и получать неудобную информацию. Иногда я просто сижу и думаю: как все плохо. Мне 18 лет, я взрослею, а куда двигаться дальше — непонятно. Кажется, что через несколько лет мы будем общаться голубями. Потом возвращаешь себя к мысли, что это когда‑нибудь должно закончиться.

В быту блокировки чувствуется очень сильно. Я уже сменила большое количество VPN‑сервисов — они один за другим перестают работать. Выходишь гулять, хочешь включить музыку — а часть треков в любимом приложении просто пропала. Чтобы послушать их, приходится включать VPN, открывать ютьюб и держать экран смартфона включенным. В итоге я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проходить этот путь просто лень.

С общением пока более‑менее удается справляться. С кем‑то из знакомых мы переключились на VK — раньше я им почти не пользовалась, как типичный зумер, не заставший его «золотой век». Пришлось привыкать. Сама платформа мне не очень нравится: заходишь — а в ленте постоянно всплывают странные ролики, иногда с очень жестким контентом.

Учеба тоже страдает. На уроках литературы, когда мы пытаемся открыть онлайн‑книги, они просто не загружаются. Приходится идти в библиотеку и искать печатные издания. Это сильно замедляет процесс. Доступ к части материалов стал в разы сложнее.

Сильно просели и онлайн‑занятия. Раньше преподаватели часто бесплатно помогали в телеграме, проводили дополнительные занятия. В какой‑то момент это все развалилось: звонки срывались, занятия отменялись, никто не понимал, через какой сервис теперь созваниваться. Каждый раз — новое приложение, очередной зарубежный мессенджер, непонятно, что ставить. Сейчас у нас три параллельных чата: в телеграме, WhatsApp и VK. Чтобы просто спросить домашнее или узнать, состоится ли урок, нужно сначала понять, какой из этих каналов сегодня работает.

Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда получила список литературы, почти ничего не смогла найти. Это в основном зарубежные теоретики XX века, которых нет ни в «Яндекс Книгах», ни в других удобных электронных сервисах. Их еще можно отыскать на маркетплейсах или сайтах перепродажи, но по сильно завышенным ценам. Недавно я увидела сообщения, что из продажи могут убрать книги Фредрика Бакмана, а я как раз хотела познакомиться с современной зарубежной прозой. Теперь даже не понимаешь, успеешь ли купить что‑то до того, как оно исчезнет.

В основном я провожу время на ютьюбе: смотрю стендап‑комиков. Сейчас у многих из них как будто два пути: либо их объявляют «иноагентами», либо они переходят на отечественные видеоплатформы. Те, кто полностью ушел туда, для меня как будто исчезли — я принципиально их не смотрю.

У моих ровесников с обходом блокировок проблем нет. Кажется даже, что ребята помладше разбираются еще лучше. Когда в 2022 году только ограничили тикток, нужно было ставить специальные модифицированные версии приложения, и подростки 13–14 лет легко с этим справлялись. Мы же часто помогаем преподавателям: устанавливаем VPN, показываем, куда нажимать. Взрослым это дается тяжело, многие шаги нужно буквально демонстрировать.

У меня самой долгое время был один популярный бесплатный VPN, но в какой‑то момент он перестал работать. В тот день я потерялась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, пришлось искать Wi‑Fi в метро. После этого я решилась на «радикальные» меры: поменяла регион в App Store, использовала номер знакомой из другой страны, выдумала адрес и скачивала другие сервисы. Они тоже работали лишь некоторое время, затем «отваливались». Сейчас у нас с родителями платная общая подписка на VPN, она пока работает — но серверы все равно приходится регулярно переключать.

Самое неприятное — постоянное ощущение, что для самых базовых вещей тебе нужно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что смартфон в один момент может превратиться в бесполезный кирпич. Тревожит мысль о том, что однажды могут отключить вообще всё.

Если VPN полностью перестанет работать, я не представляю, как жить дальше. Контент, к которому я получаю доступ с его помощью, уже занимает бо́льшую часть моей жизни — и так у многих, не только у подростков. Это возможность общаться, видеть, как живут другие люди, что они думают и что происходит в мире. Без этого остаешься в крошечном замкнутом пространстве: дом, учеба — и больше ничего.

Если такое все же случится, вероятнее всего, все окончательно перейдут во VK. Очень не хочется, чтобы альтернативой стал «Макс» — это для меня уже какая‑то крайняя точка.

В марте я слышала о протестах против блокировок. Одна из преподавательниц прямо говорила нам, что лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использовать как способ отследить, кто выйдет и кого потом отметить. Большинство моих знакомых — несовершеннолетние, и уже поэтому почти никто не готов участвовать. Я сама, скорее всего, тоже осталась бы дома, хотя иногда очень хочется высказаться. При этом каждый день слышу недовольство людей — просто похоже, что они настолько привыкли к происходящему, что уже не верят, будто протест может что‑то поменять.

В своем кругу я часто сталкиваюсь с цинизмом и агрессией. Периодически слышу фразы вроде «опять либералы что‑то придумали», «слишком уж „woke“» — и это говорят подростки. От этого становится не по себе: неясно, это влияние семьи или усталость, которая перерастает в ненависть и равнодушие. Я уверена в том, что базовые права должны соблюдаться. Иногда спорю, но редко — видно, что люди уже не готовы менять точку зрения, а их аргументы кажутся мне очень слабыми. Грустно наблюдать, как некоторым буквально навязали определенные взгляды, и они не хотят или не могут посмотреть на картину шире.

Думать о будущем тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь я прожила в одном городе, ходила в одну школу, общалась примерно с одними и теми же людьми. Сейчас постоянно думаю: стоит ли рисковать и уезжать. Спросить совета у взрослых не очень помогает: они жили в другое время и сами не знают, что посоветовать.

Я каждый день думаю об учебе за границей. Дело не только в блокировках, но и в общем ощущении ограниченности: цензура фильмов и книг, признание людей «иноагентами», отмена концертов. Постоянно кажется, что тебе не дают увидеть полную картину, что‑то скрывают. При этом трудно представить себя одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный выход, а иногда — что это просто романтизация: будто где‑то «там» точно лучше.

Помню, как в 2022 году я ругалась со всеми в чатах, мне было очень тяжело от осознания того, что происходит. Тогда казалось, что никто из окружающих не хочет войны. Сейчас, пообщавшись с разными людьми, я уже так не думаю. И вот это ощущение разрыва все сильнее перевешивает привязанность к тому, что люблю здесь, в этой стране.

Тот факт, что нужно постоянно пользоваться VPN, уже не вызывает у меня сильных эмоций. Это длится достаточно давно и воспринимается как часть повседневности. Но если говорить о комфорте, ограничения сильно мешают. VPN то не работает, то его нужно включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а часть российских сервисов, наоборот, с VPN недоступна.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Хотя недавно был забавный случай: я списывал информатику, загрузил задание в нейросеть, она выдала часть ответа, а потом перестала работать, потому что «отвалился» VPN — код я так и не получил. В итоге зашел в другой сервис, который работает без VPN, и закончил задание там. Иногда не удается вовремя связаться с репетиторами, но порой я и сам этим пользовался — делал вид, что телеграм не открывается, и игнорировал сообщения.

Кроме нейросетей и мессенджеров, мне постоянно нужен ютьюб: и для учебы — посмотреть объяснение темы, и для отдыха — сериалы, фильмы. Недавно начал пересматривать фильмы Marvel в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то на «VK Видео» или нахожу сайты через поиск в браузере. Периодически захожу в инстаграм и тикток. Читаю мало, а если читаю, то чаще бумажные книги или электронные в «Яндекс Книгах».

Из обходных инструментов я использую только VPN. Знаю, что некоторые друзья скачивали приложение‑клон телеграма, который якобы работает без VPN, но я сам его не пробовал.

По‑моему, именно молодежь чаще всего обходит блокировки. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на тиктоке, в телеграме или инстаграме. Сейчас без VPN почти никуда не зайдешь и ничего не сделаешь — разве что поиграешь в какую‑нибудь игру, которой блокировки не коснулись.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно мелькала новость, что власти якобы собираются ослабить блокировку телеграма из‑за недовольства пользователей. Да и сам телеграм, на мой взгляд, не выглядит как платформа, которая принципиально подрывает государственные ценности.

Про митинги против блокировок я не слышал — кажется, мои друзья тоже. Думаю, все равно бы не пошел. Во‑первых, меня вряд ли отпустили бы родители. Во‑вторых, мне это просто не очень интересно. Есть ощущение, что мой голос там ничего не решит. И вообще странно выходить на улицу именно из‑за телеграма, когда вокруг есть и более тяжелые темы. Хотя, возможно, с чего‑то нужно начинать.

Политика меня в целом мало интересует. Я читал, что без интереса к политике в своей стране — это плохо, но по‑честному, мне всегда было все равно. Видел видео, где политики спорят, кричат друг на друга, обзываются, устраивают шоу — и не понимал, зачем это. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не получилось, как в самых жестких диктатурах, но лично мне в это не хочется погружаться. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию, и политика — моя самая слабая тема.

В будущем я хочу заниматься бизнесом. С детства смотрел на дедушку‑предпринимателя и говорил, что хочу быть как он. До сих пор так думаю. Насколько сейчас просто заниматься бизнесом в России, я подробно не изучал. Похоже, многое зависит от ниши: где‑то огромная конкуренция, где‑то есть свободные сегменты.

Блокировки по‑разному влияют на бизнес. В каких‑то случаях даже положительно. Например, когда ограничивают зарубежные соцсети или бренды, для части российских компаний это открывает возможности: крупные международные игроки ушли, и для местных остается ниша. Получится у них или нет, зависит уже от людей.

Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах и сервисах, конечно, тяжело. Когда каждый день живешь с мыслью, что твой бизнес могут в любой момент «выключить» решением сверху, это очень нервирует.

О переезде всерьез я не думал. Мне нравится Москва. Когда бываю за границей, часто кажется, что многие города в чем‑то уступают ей. У нас можно заказать что‑то хоть в три часа ночи, а там — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее и технологичнее многих европейских городов. Здесь мой родной язык, знакомая культурная среда, близкие люди. И просто очень красиво. Поэтому я не хотел бы надолго уезжать.

Я начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, во время протестных акций. Старший брат много рассказывал мне о происходящем, я стала следить за новостями, разбираться. Потом началась война, и поток тяжелых, абсурдных и отталкивающих новостей стал таким, что я поняла: если продолжу все это глубоко переживать, просто разрушу себя изнутри. Примерно тогда мне поставили диагноз «тяжелая депрессия».

Лет два назад я перестала эмоционально реагировать на многие действия государства. Сильно выгорела и ушла в своеобразное «затворничество» в политическом плане.

Новые блокировки в основном вызывают нервный смех: с одной стороны, все это было предсказуемо, с другой — выглядит совершенно абсурдно. Я смотрю на происходящее с разочарованием и даже некоторым презрением. Мне 17, и я буквально выросла в интернете. Когда в семь лет пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно блокируют. Телеграм, ютьюб, сервисы без реальных аналогов. Заблокировали даже сайт с онлайн‑шахматами — chess.com. Это смешно и страшно одновременно.

Последние годы телеграмом пользуются буквально все вокруг — и родители, и бабушка. Старший брат живет в Швейцарии, и раньше мы спокойно созванивались по телеграму или WhatsApp. Теперь приходится придумывать обходные пути: ставить прокси, модифицированные приложения, настраивать DNS‑серверы. Парадоксально, но даже понимая, что некоторые такие решения собирают и передают данные, они все равно кажутся безопаснее, чем VK или «Макс».

Раньше я вообще не знала, что такое прокси, DNS или серверы. Сейчас это часть привычки: я включаю и отключаю их почти не задумываясь. На ноутбуке у меня установлена программа, которая перенаправляет трафик ютьюба и дискорда в обход российских серверов.

Блокировки мешают и в учебе, и в отдыхе. Классный чат у нас раньше был в телеграме, теперь — во VK. С репетиторами привыкла заниматься в дискорде, а потом это стало практически невозможно. Пришлось искать другие варианты. Zoom еще как‑то справляется, а вот некоторые отечественные сервисы для видеосвязи постоянно тормозят, в них невозможно нормально заниматься. Заблокировали и популярный визуальный сервис для создания презентаций, которым я активно пользовалась, и поначалу я совсем не понимала, чем его заменить. Сейчас чаще делаю презентации в Google‑сервисах.

Я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлечения отошли на второй план. Утром могу полистать тикток, чтобы проснуться, — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда смотрю ролики на ютьюбе через программу‑обходчик. Даже чтобы поиграть в Brawl Stars, мне нужен VPN.

Среди моих ровесников умение обходить блокировки стало таким же базовым навыком, как умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители тоже потихоньку осваиваются, но многим взрослым лень: им проще согласиться на низкокачественные аналоги. Подростки чаще готовы потратить время на то, чтобы все настроить.

Я с трудом верю, что государство на этом остановится. Заблокировать еще можно очень многое, и иногда создается впечатление, что цель — просто доставить гражданам как можно больше неудобств. Не уверена, что это главная задумка, но со стороны выглядит именно так, как будто кто‑то уже вошел во вкус.

Я слышала об анонимном движении, которое призывало выйти на протесты против блокировок, но отношусь к нему с недоверием: заявления о якобы согласованных митингах позже не подтверждались. На этом фоне другие активисты пытались действительно согласовать акции, и сам факт таких попыток кажется важным.

Мы с друзьями собирались пойти на одну из таких акций, но в итоге все запуталось: сначала не было согласований, потом даты переносили. Честно говоря, я сомневаюсь, что в нашем городе можно по‑настоящему согласовать митинг. Но хорошо уже то, что кто‑то продолжает пытаться. Если бы была уверенность, что акция пройдет легально и безопасно, мы, скорее всего, пошли бы.

Мои взгляды можно назвать либеральными, большинство близких друзей тоже думают примерно так. Это не просто интерес, а желание сделать хоть что‑то. Понимая, что один митинг систему не изменит, все равно хочется хотя бы обозначить свою позицию.

Честно говоря, я не вижу для себя будущего в России. Я очень люблю эту страну, ее культуру, язык, людей — все, кроме власти. Но понимаю, что если в ближайшие годы ничего не начнет меняться, устроить здесь нормальную жизнь у меня не получится. Я не хочу жертвовать будущим только из‑за любви к родине. Одна я ничего не изменю, а люди в целом очень пассивны — и их сложно за это осуждать, потому что цена протеста здесь слишком высока. Митинги у нас — это не то же самое, что митинги в Европе.

План минимум — поехать в магистратуру в Европу и какое‑то время пожить там. Если в России так ничего и не изменится, возможно, останусь за границей. Чтобы захотеть вернуться, я должна увидеть реальные перемены — в том числе смену власти. То, что происходит сейчас, я бы не стала называть «полным авторитаризмом», но мы все ближе к этому.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать или сделать «лишнее». Не бояться просто обнять подругу на улице, опасаясь обвинений в «неправильных ценностях». Все это очень сильно бьет по психике, которая у многих и так на пределе.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя логично было бы думать о будущем. Внутри — моральное отчаяние и полное отсутствие чувства безопасности. Я бы хотела уехать, но пока не имею такой возможности. Иногда кажется, что проще уже выйти с плакатом и сесть в тюрьму — будто так даже легче. Я отгоняю эти мысли, но больше всего сейчас надеюсь, что совсем скоро что‑то изменится и люди начнут искать и читать достоверную информацию.

В конце материала — слова нескольких подростков из России, для которых доступ к независимой информации стал вопросом личной безопасности и внутренней опоры.

Один из них пишет, что ему 15 лет и он живет в России. За последние четыре года он наблюдает войну, репрессии, блокировки, ксенофобию и ненависть и боится за будущее. Он рассказывает, что именно независимые медиа позволили ему понять, что происходит на самом деле, и убедиться, кто является агрессором в конфликте. После блокировок соцсетей он перешел к чтению независимых новостей в приложениях и считает это жизненно важным.

Другой молодой человек вспоминает, как события последних лет перечеркнули его планы и мечты. В первые недели войны он не мог поверить, что увиденное в репортажах и фотографиях — реальность. Окружающие взрослые поддерживали происходящее, а он чувствовал, что это неправильно, и именно независимая журналистика помогла ему разобраться, что на самом деле происходит.

Еще один автор — восемнадцатилетний студент, который вырос, наблюдая, как несмотря на блокировки, ограничения и давление, отдельные редакции продолжают рассказывать о происходящем. Это поддерживает его веру в то, что страна когда‑нибудь сможет вернуться к мирной жизни. Он говорит, что сам хотел бы помогать таким медиа финансово, но пока не может, и надеется, что это сделают люди с большими возможностями.

Объединяет всех этих подростков одно: ощущение, что без доступа к честной информации и свободному интернету они оказываются в замкнутом мире, где трудно строить планы и верить в будущее. При этом у многих нет возможности уехать, и они продолжают жить и учиться в России, пытаясь, насколько это возможно, сохранять критическое мышление и поддерживать друг друга.