Военная экономика России: тяжелое наследство и возможные точки опоры после войны

С окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Они останутся главным содержанием повестки любой власти, которая всерьез возьмется за перемены и попытается выстроить мирную модель развития.

Прежде чем переходить к разбору последствий, важно определить оптику. Экономическое наследство войны можно описывать через макропоказатели, отраслевую статистику или институциональные индексы. Но ключевой вопрос в другом: как все это будет ощущать обычный человек и что это будет означать для политического перехода в стране. В конечном счете именно это восприятие задаст рамки для любых реформ.

Наследство войны парадоксально. Она не только разрушала, но и создавала вынужденные зоны адаптации, которые при определенных условиях могут превратиться в точки опоры для перехода. Речь не о поиске «позитивов» в катастрофе, а о трезвой фиксации стартовой позиции — со всем ее грузом проблем и условным потенциалом.

Несправедливо описывать российскую экономику образца 2021 года как исключительно сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достиг почти 194 млрд долларов — около 40% стоимости всего вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реальный диверсифицированный сектор, формировавшийся годами и обеспечивавший не только доходы, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на международных рынках.

Именно по этому сектору война нанесла наиболее болезненный удар. По имеющимся данным, уже в 2024 году объем несырьевого неэнергетического экспорта сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно пострадала высокотехнологичная часть: вывоз машин и оборудования в 2024 году оказался примерно на 43% ниже уровня 2021 года. Западные рынки для товаров с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и другие отрасли потеряли ключевых покупателей.

Санкции ограничили доступ к критическим технологиям, обеспечивавшим конкурентоспособность обрабатывающих отраслей. Парадокс в том, что именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, оказалась под наибольшим давлением, тогда как нефтегазовый экспорт, переориентировав потоки, удержался значительно лучше. Зависимость от сырья, с которой пытались бороться десятилетиями, стала еще более выраженной — при этом рынки, куда раньше уходили несырьевые товары, частично потеряны.

Сужение внешних возможностей накладывается на старые структурные деформации. Еще до 2022 года страна входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Двадцать лет жесткой бюджетной политики, имевшей свои макроэкономические резоны, обернулись хроническим инфраструктурным дефицитом в большинстве регионов: недофинансированы жилищный фонд, дороги, коммунальные системы, социальные объекты.

Параллельно шла последовательная централизация бюджетных ресурсов: у регионов отнимали налоговые полномочия и финансовую самостоятельность, превращая их в зависимых получателей трансфертов из федерального центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное самоуправление без ресурсов и прав не способно создавать нормальные условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но неуклонно: суды перестали надежно защищать контракты и собственность от вмешательства государства, антимонопольное регулирование стало избирательным. Это прежде всего экономические, а не лишь политические проблемы: в среде, где правила меняются по усмотрению силовых структур, не возникают долгосрочные инвестиции. Возникают короткие горизонты, офшорные схемы и уход в серую зону.

Война добавила к этому наследству новые процессы, качественно изменившие картину. Частный сектор оказался под двойным давлением: его вытесняют расширение госрасходов, произвольные административные решения и рост налоговой нагрузки, а параллельно разрушаются механизмы рыночной конкуренции.

Малый бизнес сначала получил новые ниши — после ухода иностранных компаний и в сфере обхода санкций. Но к концу 2024 года стало ясно, что инфляция, высокие кредитные ставки и невозможность долгосрочного планирования перекрывают эти возможности. С 2026 года значительно снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — по сути это сигнал предпринимателям малого бизнеса о том, что для них в нынешней модели экономики остается все меньше места.

Дополнительное измерение — макроэкономические дисбалансы, накопленные за годы «военного кейнсианства». Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост показателей, но этот рост не сопровождался сопоставимым увеличением реального товарного предложения. Отсюда устойчивая инфляция, сдерживать которую центральный банк пытается жесткой денежно‑кредитной политикой, не влияя при этом на главный источник давления — военные расходы. Запретительная ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но не затрагивает оборонный заказ. С 2025 года рост сконцентрирован почти исключительно в отраслях, связанных с военным производством; гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс не исчезнет сам по себе — его придется целенаправленно выправлять в переходный период.

Официальная безработица находится на рекордно низком уровне, но за этим показателем скрывается иная реальность. Оборонный сектор, по оценкам, обеспечивает занятость примерно 3,5–4,5 млн человек — до 20% рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно перешли 600–700 тысяч работников. Предприятия ВПК предлагают зарплаты, с которыми гражданские компании не могут соперничать, и инженерные кадры, способные создавать инновации, уходят в производство продукции, которая затем буквально сгорает на поле боя.

Масштаб военной перестройки экономики не стоит преувеличивать: ВПК — не вся экономика и даже не ее большая часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но оборонная отрасль стала практически единственным драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на нее приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема в том, что единственный быстро растущий сектор производит продукцию, не создающую долгосрочных активов и не дающую технологического задела для гражданского использования — она просто уничтожается.

Одновременно эмиграция выбила из экономики самую мобильную и мотивированную часть рабочей силы.

Рынок труда в переходный период столкнется с парадоксом: в растущих гражданских секторах будет ощущаться дефицит квалифицированных специалистов, а в оборонных отраслях — избыток работников по мере сокращения военных заказов. Переток между этими сегментами не происходит автоматически: станочник на оборонном заводе в депрессивном городе не превращается в востребованного специалиста гражданской отрасли по простому решению.

Демографический кризис тоже не возник с нуля. Страна уже находилась в неблагоприятном тренде: старение населения, низкая рождаемость, сокращение трудоспособных возрастов. Война превратила долгосрочный управляемый вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, массовый отъезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Для преодоления последствий нужны годы, программы переобучения, активная региональная политика — и даже в случае успеха демографические шрамы будут ощущаться десятилетиями.

Важный вопрос: что произойдет с ВПК, если боевые действия прекратятся, а политический курс в целом не изменится. Военные расходы, вероятно, сократятся, но не радикально. Логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и нарастающей мировой гонки вооружений будет удерживать экономику в военизированном состоянии. Одно лишь прекращение огня не меняет структурной деформации, а лишь немного снижает ее остроту. Это еще один аргумент в пользу того, что послевоенное восстановление и глубокая системная нормализация — разные процессы.

Более того, можно говорить о начавшейся смене экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным бизнесом — все это элементы мобилизационной экономики, формирующейся не одним указом, а повседневной практикой. Чиновникам в условиях жесткого ресурсного дефицита проще действовать именно так.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне сложно — подобно тому, как после первой советской «пятилетки» и коллективизации вернуться к рыночной логике НЭПа стало почти невозможно.

Есть и динамическое измерение. Пока в стране сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир успел изменить не только технологическую конъюнктуру, но и базовую логику развития. Искусственный интеллект превратился в когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Во многих странах возобновляемая энергетика стала дешевле традиционной. Автоматизация сделала экономически оправданным то, что еще десять лет назад выглядело нереалистичным.

Это не просто набор событий, который можно изучить по отчетам. Это смена реальности, которую можно понять только через собственное участие — через практику адаптации, ошибки и выработку новых интуиций о том, как устроен мир. Россия фактически выпала из этого процесса не из‑за недостатка информации, а из‑за отсутствия участия.

Технологический разрыв — это не только недостаток оборудования и компетенций, который можно компенсировать импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный разрыв: люди, принимающие решения в среде, где ИИ — часть повседневной практики, энергопереход — реальность, а коммерческий космос — инфраструктура, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается теорией.

Преобразования еще только начнутся, а глобальные правила игры уже изменены. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама норма стала иной. Поэтому вложения в человеческий капитал и возвращение диаспоры — не просто желательный инструмент переходного периода, а структурная необходимость. Без людей, которые понимают новую реальность изнутри, даже самый правильный набор решений не даст нужного результата.

Несмотря на тяжесть последствий, позитивный сценарий возможен. Важно видеть не только массу накопленных проблем, но и то, на что можно опереться. Главный источник будущего роста — не то, что дала война, а то, что станет возможно после ее завершения и смены приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от запретительно высоких процентных ставок. Именно это дает основной «мирный дивиденд».

Четыре года вынужденной адаптации все же создали в экономике несколько точек опоры. Важно понимать: это не готовые ресурсы, а условный потенциал, который реализуется только при определенной институциональной конфигурации.

Первая точка — дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК резко обострили нехватку людей. Без войны этот процесс также шел бы, но медленнее. Это не благо, а жесткое давление, однако экономическая теория и практика давно показывают: дорогой труд стимулирует автоматизацию и технологическую модернизацию. Когда расширение штата становится слишком затратным, бизнес вынужден инвестировать в производительность. Но этот механизм заработает только при наличии доступа к современным технологиям и оборудованию. Иначе дорогой труд приводит не к модернизации, а к стагфляции: издержки растут, а производительность нет.

Вторая точка — капитал, запертый внутри страны санкциями. Раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, теперь в значительной степени остается внутри. При наличии реальной защиты прав собственности эти средства могут стать базой для долгосрочных внутренних инвестиций. Но капитал без юридических гарантий не идет в производство — он уходит в недвижимость, наличную валюту и прочие защитные активы. Вынужденная локализация превращается в инвестиционный ресурс только тогда, когда предприниматели уверены, что их активы не будут произвольно изъяты.

Третья точка — разворот к локальным поставщикам. Санкции заставили крупный бизнес искать отечественных партнеров там, где ранее все опиралось на импорт. Несколько больших компаний целенаправленно выстраивали новые производственные цепочки внутри страны, по сути инвестируя в малый и средний бизнес. Так возникли зачатки более диверсифицированной промышленной базы — но они станут ресурсом развития только при восстановлении конкуренции. Иначе локальные поставщики превратятся в новых монополистов под защитой государства.

Четвертая точка — расширение возможностей для целевых государственных инвестиций. Долгое время любые разговоры о промышленной политике, инфраструктурных программах или вложениях в человеческий капитал за счет бюджета упирались в почти идеологический барьер: «государство не должно вмешиваться, резервы важнее расходов». Этот барьер частично играл сдерживающую и даже полезную роль, но одновременно блокировал и необходимые вложения. Война разрушила эту установку самым худшим образом, но тем самым создала политическое пространство для крупных государственных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров.

Это не аргумент в пользу дальнейшего расширения государства как собственника и регулятора. Напротив, именно эта экспансия требует разворота. И не аргумент против фискальной дисциплины: стабилизация бюджета останется необходимой целью, но на реалистичном горизонте нескольких лет, а не как требование первого же года перехода. Важно различать государство как инвестора развития и государство как душителя частной инициативы.

Пятая точка — расширившаяся география деловых контактов. Поскольку традиционные каналы во многом закрылись, бизнес за годы войны укрепил связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это не результат продуманной стратегии, а вынужденная адаптация. Но раз эти связи уже существуют у конкретных компаний и предпринимателей, при смене приоритетов их можно использовать как основу для более равноправного сотрудничества вместо нынешней модели, при которой сырье продается с дисконтом, а импортные товары покупаются с переплатой из‑за изоляции.

Все это — дополнение к главной задаче, а не ее замена. Без восстановления нормальных технологических и торговых связей с развитыми экономиками реальная диверсификация останется недостижимой.

Общая черта всех перечисленных точек опоры — они не работают поодиночке и не включаются автоматически. Каждая требует набора условий: правовых, институциональных, политических. И у каждой есть риск обратить себя в противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без защиты прав — в омертвевшие активы, локализация без конкуренции — в новую монополию, активное государство без контроля — в рентную экономику. Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам все отрегулирует; нужны конкретные шаги, которые позволят реализовать имеющийся потенциал.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический итог реформ будет определяться не элитой и не активными меньшинствами, а «середняками» — домохозяйствами, для которых важны стабильность цен, доступность работы и предсказуемость повседневной жизни. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым серьезным сбоям привычного порядка. Именно они создают основу повседневной легитимности власти и именно их восприятие будет определять поддержку или отторжение нового порядка.

Чтобы спроектировать устойчивый переход, нужно точнее понять, кто оказался бенефициаром военной экономики. Речь не идет о прямых выгодополучателях войны — пропагандистах, организаторах частных военных структур и прочих участниках боевых действий «по контракту» с системой. Важно увидеть более широкие социальные группы, чье благосостояние заметно зависело от милитаризации, и оценить их перспективы в переходный период.

Первая группа — семьи военнослужащих по контракту. Их доходы прямо завязаны на боевые выплаты и с окончанием войны быстро и ощутимо сократятся. Это касается благосостояния миллионов людей.

Вторая группа — работники ВПК и смежных производств. Это несколько миллионов человек, а вместе с семьями — до 10–12 млн. Их занятость держится на оборонных заказах, но многие обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии можно использовать в гражданских отраслях.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских производств и сервисов, получившие новые ниши. Уход иностранных компаний и ограничения на их продукцию освободили пространство, которым воспользовались местные игроки. Сюда можно отнести и бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос из‑за международной изоляции. Называть этих людей «выгодоприобретателями войны» неправильно: они решали задачу адаптации экономики к новым условиям и накопили полезные компетенции, которые при переходе могут стать ресурсом развития.

Четвертая группа — предприниматели, выстраивавшие параллельную логистику и схемы обхода ограничений. Они помогали производителям работать в условиях внешнего давления. По логике и рискам их деятельность отчасти напоминает 1990‑е: с одной стороны, челночный бизнес с оборотом наличных, с другой — индустрия бартерных схем и взаимозачетов. Это была очень прибыльная, но полусерая деятельность с высокими рисками. В более здоровой среде эти навыки и связи способны начать работать на развитие — примерно так же, как легализация частного предпринимательства в начале и середине 2000‑х превратила «теневиков» в нормальных бизнесменов.

Инструментальной статистики для точной оценки численности третьей и четвертой групп немного, но можно предположить, что вместе с членами семей речь идет минимум о десятках миллионов человек.

Главный политико‑экономический риск переходного периода в том, что если для большинства людей он станет временем падения доходов, роста цен и ощущения нарастающего хаоса, демократизация будет воспринята как режим, принесший свободнее жизнь меньшинству, а остальным — инфляцию и неопределенность. Так воспринимались 1990‑е для значительной части населения, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку», который стал опорой нынешней модели власти.

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от преобразований. Это означает, что реформы должны проектироваться с пониманием, как они переживаются конкретными людьми, и что у разных групп бенефициаров военной экономики — разные страхи и потребности, требующие адресного подхода.